Последние несколько лет мировая торговля энергоресурсами переживает тектонический сдвиг. Идея продавать и покупать нефть за юани, еще недавно казавшаяся уделом маргинальных сделок, превратилась в один из центральных рыночных трендов. Арабские монархии Персидского залива — исторический оплот системы нефтедоллара — теперь всерьез рассматривают китайскую валюту как прагматичный инструмент диверсификации рисков и укрепления связей с крупнейшим покупателем. То, что начиналось как осторожное зондирование почвы, к весне 2026 года оформилось в многовекторную стратегию, где юань прочно занял место второй по значимости валюты нефтяных расчетов.

Саудовская Аравия, как ведущий мировой экспортер, долгое время оставалась столпом нефтедолларовой системы, и любые намеки на отказ от доллара воспринимала как ересь. Однако прагматизм постепенно брал верх. В сентябре 2024 года министр промышленности и минеральных ресурсов королевства Бандар аль-Хурейф в интервью South China Morning Post заявил, что страна «открыта для новых идей», включая использование юаня в расчетах за нефть, подчеркнув намерение «не смешивать политику с торговлей» (SCMP, 06.09.2024).

 Параллельно Эр-Рияд активизировал диалог с Пекином о расширении валютного свопа, а в 2025 году саудовский Центральный банк присоединился к проекту mBridge — трансграничной платформе на основе цифровых валют центробанков, созданной при участии НБК, ЦБ ОАЭ, ЦБ Таиланда и Гонконга (BIS, пресс-релиз, март 2025).

Результаты не заставили себя ждать. По данным трейдеров, на начало 2025 года лишь около 15% саудовской нефти, направляемой в Китай, оплачивалось в юанях. К марту 2026 года этот показатель подскочил до 40–45%, а по некоторым контрактам с независимыми НПЗ достигал 60% (Bloomberg, 22.03.2026). Эта динамика отражает не столько политическое решение, сколько коммерческую логику: для китайских переработчиков расчеты в юанях означали сокращение конверсионных издержек до 3–5%, а для Saudi Aramco — упрощение доступа к растущему китайскому рынку нефтехимии и инвестиций в НПЗ на территории КНР.

ОАЭ продвинулись по этому пути дальше всех в регионе. Ключевой вехой стал запуск в 2023 году на Шанхайской бирже нефти и природного газа (Shanghai Petroleum and Natural Gas Exchange) торгов фьючерсами на нефть марки Murban с расчетами в юанях, что впервые предоставило азиатским покупателям полноценный ценовой бенчмарк в китайской валюте (CGTN, 05.04.2023). Первая сделка по импорту СПГ из ОАЭ с оплатой в юанях, закрытая в мае 2023 года, закрепила тренд. Однако подлинный резонанс вызвали события апреля 2026 года, ставшие своеобразным моментом истины для всей системы нефтедоллара.

В конце февраля 2026 года, после серии авиаударов США и Израиля по объектам в Иране, Тегеран ввел фактическую блокаду Ормузского пролива для судов, связанных с западной коалицией. Стратегический маршрут, через который обычно проходит около 20% мировых поставок нефти и газа, оказался парализован. По спутниковым данным, поставки сырой нефти и нефтепродуктов через пролив сократились на 97% от нормальных уровней (Lloyd’s List Intelligence, 07.03.2026). Для ОАЭ это обернулось катастрофическим падением добычи (более чем вдвое) и сжатием экспортной выручки на 35–40%, что вызвало острую нехватку долларовой ликвидности (MEES, 15.03.2026).

Именно в этих экстремальных условиях официальные лица ОАЭ провели серию консультаций с руководством ФРС и Минфина США. Глава Центробанка ОАЭ Халед Мохамед Балама поставил вопрос о предоставлении валютной своп-линии — механизма, позволяющего экстренно обменивать дирхамы на доллары по фиксированному курсу. Такие линии обычно открываются только самым доверенным союзникам и требуют одобрения Конгресса. Как сообщила The Wall Street Journal, эмиратские чиновники сопровождали запрос недвусмысленным предупреждением: в случае отказа или затягивания Вашингтоном ответа, страна готова ускорить переход на использование юаня и других валют в расчетах за нефть (WSJ, 14.04.2026).

Аналитики издания WSJ охарактеризовали этот шаг как «скрытую угрозу для доллара США, который занимает доминирующее положение среди мировых валют отчасти из-за его почти исключительного использования в нефтяных операциях». Финансовые рынки отреагировали незамедлительно: индекс доллара DXY за неделю потерял 1,2% в ожидании возможного демарша, а доходности долгосрочных трежерис подскочили на 15 базисных пунктов (Financial Times, 16.04.2026).

Впрочем, заявления ОАЭ все-таки стоит расценивать больше как изощренную переговорную тактику, а не как готовность к немедленному разрыву с долларом. Дирхам с 1997 года сохраняет жесткую привязку к доллару (3,6725 дирхама за доллар), и отказ от него подорвал бы финансовую стабильность страны. Кроме того, резервы ОАЭ в размере около $270 млрд обеспечивают определенную подушку безопасности. Тем не менее сам факт такого демарша со стороны ключевого союзника США продемонстрировал насколько уязвимой стала архитектура нефтедоллара перед лицом геополитических шоков и альтернативных финансовых инструментов.

Ирак и Иран пошли по пути дедолларизации наиболее радикально. В феврале 2026 года Центральный банк Ирака официально разрешил использование юаня в расчетах за нефть с Китаем, мотивируя это необходимостью упростить доступ к иностранной валюте в условиях санкционных ограничений на иракскую банковскую систему (Reuters, 09.02.2026). Уже к марту более 60% иракской нефти, поставляемой в Китай, оплачивалось в юанях, а местные банки начали активно открывать корреспондентские счета в китайской валюте (CGTN, 21.03.2026).

Иран же, находящийся под «многослойными» санкциями Запада, десятилетиями вытеснявшими его из долларовой системы, еще раньше перешел на расчеты в юанях. По данным иранского агентства Shana, уже к концу 2025 года доля юаня в двусторонней торговле с Китаем достигла 86%, а по некоторым товарным группам, включая нефтехимию, превысила 92% (Shana, 12.01.2026). Для Тегерана юань стал не столько средством диверсификации, сколько единственным доступным инструментом обслуживания критического импорта и экспорта.

Тренд затронул и менее крупные монархии Залива. Кувейт, чья нефть традиционно продается по долгосрочным контрактам с привязкой к Brent, начал включать в новые соглашения с китайскими НПЗ опцион на оплату в юанях (Kuwait Petroleum Corporation, пресс-релиз, 15.01.2026). Катар, как ведущий экспортер СПГ, провел в 2025 году несколько тестовых сделок с китайской Sinopec с расчетами в юанях на Шанхайской бирже (Arabian Gulf Business Insight, 28.11.2025). Оман, давний партнер Китая по энергетическим проектам, еще в 2018 году запустил торги нефтяными фьючерсами на бирже DME, номинированными в юанях, а к 2026 году довел долю юаневых расчетов в поставках в КНР до 35% (Times of Oman, 04.03.2026).

Корни происходящего уходят глубже череды одномоментных кризисов. Во-первых, геополитические шоки — от заморозки российских долларовых резервов в 2022 году до санкционного давления на Китай — создали у производителей сырья устойчивое ощущение, что доллар больше не является нейтральным и абсолютно безопасным активом. Заморозка активов стала прецедентом разрушения ключевого свойства резервной валюты — неприкосновенности.

Во-вторых, экономический прагматизм. КНР с 2017 года неизменно остается крупнейшим мировым импортером нефти ( в 2025 году Китай занял первое место в мире по импорту сырой нефти — с долей примерно 23% от общемировой). Для монархий Персидского залива, чьи экономики все еще критически зависят от углеводородного экспорта, получение оплаты напрямую в той валюте, которая нужна для закупок китайских технологий, оборудования и потребительских товаров, позволяет снижать транзакционные издержки и валютные риски. В условиях, когда доходность долларовых инструментов снижается, а потребность в китайской продукции растет, юань становится закономерным выбором.

В-третьих, это стремительное развитие китайской финансовой инфраструктуры. Система трансграничных платежей CIPS (Cross-Border Interbank Payment System) к 2026 году охватывает более 1500 участников в 110 странах, а ее дневной оборот превысил 1,5 трлн   юаней (НБК, квартальный отчет, Q1 2026). Вкупе с цифровым юанем (e-CNY) и участием центробанков Залива в проекте mBridge китайская сторона предлагает полноценную альтернативу SWIFT, причем более быструю и дешевую.

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов институциональный фактор: расширение БРИКС, куда в 2024 году вошли ОАЭ и Иран, стимулировало создание независимых расчетных механизмов и продвижение идеи «консолидированной» валюты блока в долгосрочной перспективе.

Тем не менее, мы наблюдаем скорее не «отказ» от доллара, а его постепенное размывание в качестве монопольного средства нефтяных расчетов. Дирхам ОАЭ, саудовский риал, катарский риал и другие валюты Залива по-прежнему жестко привязаны к доллару, а их финансовые системы глубоко интегрированы в западные рынки капитала. Полный переход на юань пока нереалистичен, так как противоречил бы интересам самих монархий, порождая риски обвальной девальвации и макроэкономической нестабильности.

Реалистичным (базовым) сценарием для горизонта ближайших 3–5 лет видится формирование «двухвалютной» модели: доллар сохранит доминирующие позиции в глобальной торговле и резервах (60–65% рынка), а юань уверенно займет нишу в 20–25%, прежде всего в азиатско-тихоокеанском сегменте. Как прогнозирует аналитик Goldman Sachs Дэнни Суваннапрути, к 2030 году доля юаня в мировых расчетах за сырье может достичь 22% при условии сохранения нынешней динамики (Goldman Sachs Research, апрель 2026).

Статистика подтверждает такую траекторию: если в 2020 году доля юаня в мировых расчетах за нефть составляла менее 3%, то к концу 2025 года она достигла 25% от китайского нефтяного импорта, а в марте 2026 года, по данным SWIFT и CIPS, превысила 41% в сегменте двусторонней торговли между КНР и основными поставщиками из Персидского залива (SWIFT RMB Tracker, апрель 2026; CGTN, 11.04.2026).

Таким образом, эпоха тотального и безраздельного доминирования нефтедоллара, длившаяся с 1970-х годов, подходит к концу. Ей на смену идет более сложная, многополярная и гибкая финансовая архитектура. Арабские монархии, действуя исключительно из прагматических соображений, становятся ключевыми бенефициарами этого перехода, извлекая выгоду из конкуренции резервных валют. Нефтеюань перестал быть экзотикой и превратился в неотъемлемый элемент современной энергетической дипломатии, а Ормузский кризис лишь ярко подсветил то, что зрело уже давно: ставки на моновалютную систему больше не соответствуют реалиям многополярного мира.